Песнопения гусеничных легковоспламеняемых

*  *  *

Давным-давно, когда люди еще не изобрели канатные дороги и зажигалки, жил-был один многорукий бог. Он жил в своей вселенной совсем один, больше там никого не было. Рук у бога было столько, сколько нужно. Каждую частицу, каждое поле бог держал в руке, исполняя завораживающий танец звёзд и планет, вулканов и циклонов. Ни одно поле не мог он отпустить ни на квант времени, ведь своевольное поле могло нарушить движение соседних частиц, те — соседних с ними, распространяя волну хаоса все дальше и дальше. Бог нежно любил свою вселенную и не мог допустить, чтобы прекрасный танец утонул в первородном хаосе.

Так продолжалось много-много эонов. Но случилось однажды, что бог уснул. Никто не знает, почему боги иногда засыпают. Говорят, это игра вездесущего случая. Едва бог уснул, как его руки стали одна за одной исчезать и частицы продолжали двигаться, предоставленные сами себе.

Когда бог пробудился, рук не было уже четыре эона. Бог схватился было всеми руками за частицы, но увидел, что танец продолжается. Танец изменился, но был таким же прекрасным. Бог спрятал руки и задумался. Мимо пронеслась мысль. Бог ухватил ее за хитрый рыжий хвост, и мысль сказала: «Кто управляет танцем?» — «Я», — подумал бог. Галактики и молекулы, облака и кометы продолжали кружиться в тишине. Вдруг за завесой пылевой туманности бог увидел пушистый белый хвост другой мысли. Он протянул к ней руку, и она сказала: «А кто это — я?»

*  *  *

• по дну моря черного скитается белый со сломанным рогом олень, поет дельфинам ничейным левую колыбельную и правую колыбельную, трется спиной о мечту корабельную. нет никого в спелом малиннике в предутренних холмах. мерно дышат холмы под прозрачным тканым золотом, и всё исподволь наполняется нежным звоном скал над обрывом
спи, моя хорошая, завтра карнавал, завтра дедлайн, завтра марафон, завтра кошки бесстыдно фырчат на твоих коленях. завтра, завтра, а сейчас отдыхай, отдавай дыхание ветру, он подхватит твой выдох на склоне подушки. осталось всего четыре страницы, три проекта, две песни, один километр — три, четыре

*  *  *

В юном мартовском небе сияли цветные звезды. Луна еще не взошла. Сова летел над лесом и вглядывался в чащу. Вдруг под старой елью кто-то прошуршал. Мышь! Сова зашел по дуге, прицелился и уже был готов схватить добычу, как из-за дерева вихрем явилась лиса, цапнула мышь и была такова! Сова едва не запутался в крыльях от возмущения, но приосанился, сделал круг и уселся на нижнюю ветку дуба.

Лиса сидела неподалеку с мышью в зубах и хитро щурилась на сову. Это в других сказках лиса была такова, а в нашей, оказывается, вовсе не такова!

— Это была моя мышь, — с вызовом произнес сова.

Лиса аккуратно положила мышь перед собой и, придерживая ее лапой, сказала:

— Привет. Я Лиса.

Они поговорили об охоте, о том, как напугать мышь, чтобы та обнаружила себя, обсудили новый висячий мост через ручей и повадки знакомых людей с человеческой стоянки.

— Смотри! — лиса показала лапой на небо. — Метеор.

В просвете между деревьями из черноты брызнула рыжая звезда.

— Ого! — сова смотрел, как за первой звездой падает другая. А потом третья. — Разве сейчас сезон? Март же.

— Совсем охренели, астрономы! — пискнула мышь и рванула в нору под елкой.

— Побежали на холм! — крикнула наконец освободившаяся лиса и теперь уже была такова. — Там лучше видно.

Звезды смотрели с небес на лису и сову, лежащих на лысой макушке холма, и ласково подмигивали, а лиса и сова смотрели в небо и молчали. Все мыслимые желания закончились полчаса назад, но звездный дождь не переставал, словно кто-то наверху разжигал отчаянно капризный костер, желая согреть холодную весеннюю ночь.

Сова поежился:

— Будешь глинтвейн? Только у меня корица закончилась, надо где-то раздобыть.

Лиса повела черным ухом и прищурилась:

— У нашей мыши есть. От нее так пахло свежей корицей, как будто она кондитер.

Из-за горизонта осторожно выплыла ехидная луна и оплела лес рисунками тьмы и света, но на холме уже никого не было.

*  *  *

Однажды вечером человек спросила сову: откуда берется тьма? Сова улетел и долго думал над ответом. За час до рассвета сова вернулся. Человек спала, свернувшись у тлеющего костра. Сова хотел разбудить ее и рассказать о вулканах на дне океана и соперниках-манулах, о мертворожденном бельчонке и еще не написанных людьми симфониях, но лишь сказал: «У-у!» — и взлетел с ее плеча. Человек быстро почесала плечо и повернулась на другой бок. Ей снилось, как под толщей воды всполохи лавы разрывают каменную скорлупу и пар клубится вокруг горячими облаками.

*  *  *

Сегодня вечером на оживленном проспекте все машины вдруг разъехались, прохожие замолчали, и оказалось, что вокруг тишина, бескорыстная и всеобъемлющая, и на ней нарисованы наши шаги и голоса птиц, а солнце с немым слепящим грохотом опускается за силуэты бизнес-центров где-то в конце улицы Жибек Жолы.

*  *  *

Я мечтаю встать в семь утра (а не лечь спать, как обычно), схватить рюкзак — и в горы. А там дождь и солнце, не холодно и не жарко. Травы поют, лед шумит внизу, ели разлапились, тропа струится вверх, туда, где камень и ветры. А навстречу — Йозеф Кнехт, и под каждой елкой хвойная постель, и никаких диких кабанов, а только банда лошадей пасется в отдалении. На перевале достать термос, поднять с каменным туром бокал и слушать.

*  *  *

Нарядная елка на площади весело мигает гирляндами и роняет игрушки, когда вокруг скрежещет и рушится город.

Облака пыли лениво оседают. Где-то заученно орет недобитая машина. Что-то ухает и разгорается под кучей строительного мусора, которой стала соседняя гостиница.

— Охуеть! — думаешь ты. — Земля восстала, все взъеблось вокруг, а я живой. Живой!

— Ну вообще-то не совсем, — отвечает хор ангелов. — Просто мертвые не сразу замечают, что случилось.

Ты просыпаешься в сетчатом гамаке и осторожно выбираешься на ветку огромной акации. Спускаясь, сталкиваешься взглядом со львом. Он совсем близко. Ты проводишь ладонью по его длинной пятнистой шее. Лев уплетает листву и прядает ушами. Если потянуться, можно погладить его пушистые рожки.

Пожалуйста

• Телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа сети. Пожалуйста, позвоните позднее.
• В данный момент абонент не может ответить. Пожалуйста, позвоните позднее.
• В данный момент абонент находится на совещании. Пожалуйста, позвоните позднее.
• В данный момент абонент находится в ванне. Пожалуйста, позвоните завтра.
• Телефон абонента упал в Неву и находится вне зоны доступа сети. Пожалуйста, позвоните другому абоненту.
• В данный момент абонент прерывает беременность. Пожалуйста, позвоните позднее.
• В данный момент абонент находится не в своей тарелке. Пожалуйста, поддержите его.
• В данный момент абонент дает концерт. Пожалуйста, послушайте.
• Абонент находится без сознания или разбился в аварии. Пожалуйста, позвоните маме.
• В данный момент абонент находится во френд-зоне. Пожалуйста, дайте ему.
• В данный момент абонент допивает седьмой коктейль. Пожалуйста, будьте добры к ней.
• В данный момент абонент сидит на своем телефоне. Пожалуйста, попросите его привстать.
• В данный момент абонент ведет сложные переговоры на седьмом этаже. Пожалуйста, приготовьте операционную.
• В данный момент абонент растворился во мгле. Пожалуйста, будьте собой.
• В данный момент абонент находится на высоте десять тысяч метров на борту рейса Рига — Амстердам. Температура за бортом минус сорок семь градусов, время в пути два часа двадцать пять минут.
• В данный момент абонент подкатывает к другой девушке. Пожалуйста, надавайте ему, когда вернется.
• В данный момент абонент находится под кайфом. Пожалуйста, присмотрите за ним.
• Абонент вышла замуж за другого. Пожалуйста, не звоните больше.
• В данный момент абонент находится по ту сторону добра и зла. Пожалуйста, перечитайте Ницше.
• В данный момент абонент прихорашивается перед зеркалом. Пожалуйста, сделайте ей комплимент.
• В данный момент абонент находится без одежды. Пожалуйста, смотрите внимательно.
• В данный момент абонент тоскует по морю. Пожалуйста, услышьте звук прибоя.
• Абонент находится под влиянием массовой пропаганды. Пожалуйста, будьте осторожны.
• В данный момент абоненту хорошо. Пожалуйста, присоединяйтесь.
• В данный момент абонент преподносит дары котам. Пожалуйста, перезвоните позднее.
• В данный момент абоненту одиноко. Пожалуйста, поговорите с ним.
• В данный момент абонент (неразборчиво). Пожалуйста, проснитесь.
• Приносим извинения за доставленные неудобства. Приносим извинения за доставленные неудобства. Приносим извинения за доставленные неудобства. Приносим извинения за доставленные неудобства. Приносим извинения за доставленные неудобства. Приносим извинения за доставленные неудобства. Приносим извинения за доставленные неудобства. Приносим извинения за доставленные неудобства (затихает).

*  *  *

Приходит художник к литератору. Литератор спрашивает его: вот ты что эстетизируешь в своих картинах? Художник подумал-подумал и к музыкантам пошел.

*  *  *

Приходит художник к зрителям и спрашивает: ну что? Зритель: это я вас должен спросить! А художник прыг в яму и сидит. Зрители постояли-постояли и разошлись.

*  *  *

Приходит художник к зрителю и хуяк его в яму. Зритель волнуется, но не сильно. Улыбается снисходительно. Мол, современное искусство.

*  *  *

Буквы пробуждаются от взгляда чтеца, вдыхающего в них жизнь, и утихают под перевернутой страницей.

*  *  *

Я видел двух коров, большую и маленькую. Я стоял наверху, а они кормили себя травой внизу. Сверху коровы не такие, как сбоку. Видно их спины, уши, затылок.

Большая корова была женщина. У нее изящные рога и много-много сисек. Не то что у некоторых. Думаю, она феминистка. Но скрывает это. Она была в ошейнике на длинной цепи. Не очень приятно пастись на цепи, по-моему. Я бы предпочел без. Она худая, у нее впалые бока. Похоже, ей не хватает еды. Вряд ли феминистка захочет худеть, чтобы понравиться окружающим.

Насчет маленькой я не обратил внимания, но, кажется, она тоже женщина. У маленькой коровы лысый позвоночник. Слева и справа шерсть, а на позвоночнике голая кожа. Если бы она училась в школе, я бы подумал, что она специально выбрила себе шерсть на позвоночнике в знак протеста, чтобы быть непохожей на одноклассников.

Коровы с аппетитным хрустом уминали траву. Особенно большая. Я смотрел, как плавно двигаются из стороны в сторону ее нос и губы, когда она отрывает зелень и жует. Так мило. Не представляю, как можно наесться травой. Это потому, что я обезьяна, а не корова.

О приключениях обезьяны в дикой природе расскажу в следующий раз.

*  *  *

Жил-был король. Он правил всеми крестьянами, аристократами, лекарями, воинами, коровами и собаками на много миль вокруг. Ну как правил. На самом деле, крестьяне, аристократы и собаки жили, как они сами хотят или как привыкли. Король им не указывал, как ухаживать за яблонями или на кого лаять.

Королю часто бывало скучно. Королевство у него было неприлично мирное. Военными походами он не увлекался, хотя играл в войну с удовольствием. Ему никогда не хотелось посылать людей туда, куда сам он по доброй воле бы не пошел. Организовывать работу и принимать ответственные решения король умел, но не очень любил, а потому старался поручить все, что требовало внимания, своим сотрудникам. Те, кто работал под началом короля, так и назывались — королевские сотрудники. По большей части это были люди деловые и не заносчивые, так что с ними было приятно иметь дело.

Если удавалось встать пораньше, король, стараясь не копаться подолгу, выходил на прогулку. Ему нравилось бегать по зеленым холмам вдоль реки. Роса на траве холодит босые ступни. С другого берега доносится ржание знакомых лошадей. Мягкое солнце предлагает всему, что возвышается над землей, отбросить длинные тени, но не настаивает: каждое существо вольно распоряжаться своей тенью как считает нужным. Половина девушек в городе убеждены, что к короткой юбке не подходит длинная тень, и носят короткие тени даже на закате. Король поселился на самой окраине города, чтобы не приходилось снаряжать экспедицию всякий раз, когда захочется прогуляться по живой земле. Он перешел на шаг, поозирался вокруг и с удовольствием упал в траву, выглядевшую подсохшей. На поверку оказалось, что трава подсохла не совсем, но тут прибежал Моне, друг короля, сибирский хаски с разноцветными глазами, и они валялись в траве и носились по берегу как сумасшедшие, пока часы на ратуше не пробили девять.

*  *  *

Ты идешь между рельсов по бетонной насыпи, и оттого что никак не выходит увязать неуютную бетонную колею независимых трамваев с широкими улицами, уставленными разноцветными спичечными коробками, ты представляешь себе, что идешь по набережной, а внизу плещется асфальт, плавают катера с громкоговорителями, жадные до выпечки утки и эксцентричные яблочные огрызки. Ты спускаешь ногу с высокого поребрика и пробуешь асфальт большим пальцем кеда. А ведь купаться можно! Асфальт уже нагрелся, несмотря на раннее утро — если сейчас спросить прохожих о времени, они, как это часто бывает со свидетелями важного происшествия, дадут ответы на первый взгляд схожие, но совершенно не совпадающие в мелочах. Кто-то неопределенного пола в шлеме ответит с заднего сиденья мотоцикла, что около одиннадцати. Озабоченная женщина с сумками, входящая в трамвай — что почти двенадцать. А миниатюрная девочка, которой вчера исполнилось тридцать, давно привыкшая, что ее принимают за несовершеннолетнюю, достанет телефон из сумки, вышитой бисером, задумается о своем совершенном возрасте и вернет трубку обратно, забыв посмотреть, который час.

Одиннадцать, двенадцать или тридцать — невелика разница, подумаешь ты и свернешь взглядом вверх, в небо. Наверху совсем иначе, чем по сторонам, даже если ты уехал в шлеме и темных очках. Ну а если ты стоишь одной ногой на рельсе и смотришь вверх широко открытыми голубыми глазами, так что зрачки свернулись в черные песчинки, но не щуришь глаза, чтобы живее запомнить недоступные земным художникам краски, чтобы вобрать весь свет, которым сочится завершенная мгновение назад картина неизвестного живописца, то тут впору выбрать себе в мелочной лавке неторопливую походку по фигуре и отныне ходить по улицам с задранной головой, лишь изредка, при случае, оглядываясь с восхищением по сторонам.

Ветру с тобой по пути, он холодит плечи, гладит шею и гуляет под светлыми стрижеными волосами. В волосах, принесенный ветром, звенит колокольчик. Или это будильник? Ты просыпалась сегодня дважды, неужели опять? Но будильник за спиной оборачивается красно-желтым трамваем, таким неожиданно огромным и близким, что ты замираешь и глядишь, как муравей на кошку, вдруг возникшую из ниоткуда прямо над головой, с километровыми усами, бугристым носом и невероятным языком (облизывается), и ты смотришь в лицо трамваю еще минуту, прежде чем уступить дорогу.

*  *  *

У Павла на кухне собралось четверо. Те, кто раньше не встречались друг с другом, познакомились, и все расселись вокруг стола и затихли. На пустом столе, как обычно, стоял только зеленый металлический будильник и равномерно тикал. Все напряженно уставились на циферблат. Прошло несколько минут. Павел встрепенулся и нажал кнопку, чтобы будильник случайно не зазвенел, если они засидятся. Гости тоже пошевелились, оторвали глаза от часов, и обстановка разрядилась. Все задышали свободнее, взгляды их теперь блуждали, время от времени возвращаясь к будильнику.

На кухне было тихо. Минутная стрелка совершала уже третий оборот.

Ребята проводили время.

Воздух

Там, где сидят птицы, — на жердочке — совсем другое дело. Там внизу столько же, сколько наверху. Там крыши и во все стороны вместо дверных проемов и автобусов. Там между листьев на ветках. Там пуг — всхлап — и полетели.

*  *  *

• Мимо проносятся стада слонов.
• Кто-то ходит вверх ногами, задумчиво задирает голову — ищет небо и не находит, а оно валяется у него под ногами. Все-таки пытается взлететь, но там земля. Потирает ушибленное плечо.
• Горожане опять чуть не разбудили всемирный потоп. Потоп потянулся, глянул на все это недобро, перевернулся на другой бок у себя на дне и захрапел.
• Овцы блеют о том, что очень хочется погулять по нехоженым местам, посмотреть мир да разные чудеса, и теснее сбиваются в кучу.
• Марина ждет дятла. Стол накрыт, на плите горячий борщ. Марина сидит, подперев рукой щеку, и глядит в окно.
• Суетятся геологи среднего звена: у них сезон сдачи отчетов. Отчеты улетают на юг сдаваться, и геологи ловят их, чтобы окольцевать. Чем больше окольцуют, тем больше зачтется, так они говорят.
• Презервативы с пресной водой сейчас в цене: солнце палит так, что пить хочется постоянно. В день уходит три-четыре штуки.
• Из колодца видны только тучи. Этот колодец был вишней на лбу оленя и был хлопком ладоней в цирке, был изверженьем на дне океана и поделенной на двоих ложкой. Он любил быть предметами быта.
• Существа, которых нет, стоят в длинной очереди на осуществление. Сегодня выпустили только троих. Все привычно разочарованы и начинают расходиться.
• Гитлеровец наложил здоровенную кучу и метет лапой. Куча воняет.
• У короля стол на шестьсот персон. Метрдотель спрашивает какую-то шестерку грозно: приборы?! Та отвечает. Карты тасуются, из кухни пахнет жареным.
• Счастливцы из богадельни запускают воздушного змея. Когда змей набирает высоту, в нем что-то срабатывает, и прах их товарища рассыпается легким дымком.
• Барометр показывает: «ясно».

*  *  *

Сейчас на Елагином острове осень. Пруды чуть волнуются и на цыпочках целуют зеленую пологую траву. Мох на северной стороне деревьев. Кто-то большой и холодный гладит прохожих по лицу, свистит на ухо и задевает кончики травинок. Где-то там пролетает карканье. Ручная белка возле птичьей кормушки. Принесите ей орешков.

*  *  *

На подоконнике лежит воздушный змей. Ветер подталкивает белую занавеску к потолку, аккуратно отнимает чистый лист от стола и препровождает под кровать. Змей трепещет, шуршит крыльями по поребрику оконной рамы, но не поднимается в воздух.

Я пытаюсь вспомнить стремительно мутнеющий сон с велосипедным звонком, ярким светом и альбатросом, долетевшим до середины Леты. Или это была Москва-река? Сон увиливает, хитрит, предлагает придумать из своих загадочных обломков новую историю. Перед открытыми, но сразу прищуренными от солнца глазами возникает занавеска, льнущая к потолку. Теплое утро разлито по комнате. Удивительно, как залетел сюда этот змей. Окраской он напоминает крапивницу, только черно-голубая окантовка шире и отхватила порядочный кусок у оранжевой сердцевины. Черные пятна на оранжевом превратились в кляксы Роршаха. Кого я в них вижу? Рыбак тащит тину золотой сетью? Мальчик зажмурился в ожидании щелбана? Когда играешь с волнами, выплеснувшаяся вода, от которой пришлось отпрыгнуть на полшага, вдруг отступает далеко, и кажется, что можно передохнуть, рассмотреть торговые корабли, ожидающие своей очереди в порт, задуматься, ценят ли чайки свое время, попытаться определить время по солнцу. Тут-то новая волна и застает тебя врасплох.

Кажется, сейчас наступила именно эта пауза между волнами. Ему представляется подробная картина места и времени, где он находится. Какой занимательный художественный прием: чтобы справиться с этим полотном, зрителю нужно отказаться либо от вопросов, либо от ответов, либо от логики. Чашка с напитком из лепестков суданской розы выскальзывает у него из рук и ложится в центр солнечного пятна на полу. Он опускает сверху чистый лист и смотрит, как тот торопливо краснеет.

*  *  *

На что жалуюсь? Доктор, я — человек. Я верю в Бога, хотя его нет. Я впадаю в иллюзии, чтобы оправдать свое поведение. Вот у меня болит зуб, и кашлем захлебываюсь уже два месяца как. Я должен или ходить по полу, присыпанному песком, или мыть этот пол, понимаете, доктор? Я пью прополис, сестра говорит, это пчелиные какашки, а мне мама всегда в детстве давала прополис, когда я простужался, это должно помочь. Я всегда выздоравливал с этим прополисом.

Я не люблю начинать что-нибудь с водой. Да потому что она мокрая. Не люблю заходить в воду, собираться в душ, идти на кухню за чаем тоже не люблю. Это как тщательно причесываться перед зеркалом и сразу идти на смерть. Зачем ты причесывался, спрашивается? Неужели не мог придумать более осмысленное действие? Да что там. Не мог.

Я человек, и эта человечность засела у меня в печенках. Я люблю вкусно поесть и секс. Я знаю, что все это любят, и обезьяны это любят, и кошки, но я-то тоже люблю! Я хочу быть особенным, не как обезьяны. И еще многие стесняются распространяться про секс. И я тоже! То есть, понимаете, многие стесняются — это они, другие; а я — я сам стесняюсь, так же, как они, но без них, сам по себе. Это мне неловко говорить: секс. Или называть там то, что во время него происходит. Но если взглянуть со стороны, получается, что я — те же они. Я не такой же, как они, не просто похож на них, а я — это и есть они, я один из этих. Я не могу осознать, что я обычный, рядовой человек. Что если я не звоню маме который год, то это не потому что я такая творческая личность, да и зачем вообще ей мои звонки, своей жизни хватает, — а потому что я свинья.

*  *  *

Ветреный день, фотограф из Праги и скрипачка с осенним джазом. Глядя на музыкантов с земли, голубое, рыжее, вполоборота, взмах рукава, крыла — и уже сидит на ветке, скворчит. Испугалась брошенных хлебных крошек. Квинтет для ветра и человеческих инструментов, птичий вокал.

Желтые листья с земли влажные и пахнут, вечерний свет живописен, фотограф ножницами нарезает парк на прямоугольники, а музыка незаметно ушла дальше, стала другой, эй, музыка, подожди, я засмотрелся вокруг!

Музыканты не собираются уходить, у них только началось, они еще сыграют в темноте для черной ветвистой аудитории, сыграют другое, мелодичное, голубое, рыжее, невозвратное, открой глаза, они уже привыкли к темноте, вполоборота, взмах рукава-крыла.